НА РЫБАЛКЕ ...
Владимир АВЦЕН
ПОКА ГОРИТ КОСТЁР И ВАРИТСЯ УХА…
АВТОБИОГРАФИЧЕСКОЕ
Взял снасти покрепче, побольше сачок,
работу похерил – и к речке. Сачок.
Рыбалку постигал с азов я
на реках и прудах Азовья.
*********
ПОКА ГОРИТ КОСТЁР И ВАРИТСЯ УХА…
Дни, проведенные на рыбалке,
боги прибавляют к нашей жизни…
(Из какого-то древнего грека)
Рыбалка, зорька, клёв,
макуха, червь, река –
милей не сыщешь слов
для сердца рыбака…
Шутить любой не прочь
над горе-рыбаком.
А вы встречали ночь
под звёздным потолком,
когда река поёт
и плещется сазан,
и кажется, вот-вот
откроется Сезам?
Все наши страхи – вздор,
обиды – чепуха,
пока горит костёр
и варится уха.
Быть может, только здесь
средь звёздной тишины
такие мы, как есть,
а может, быть должны…
*********
ЧУДО-ЮДО
1 Щука
У этой щуки было две блесны
в капкане пасти. Дважды обманула
она судьбу. И всё же до весны
с тем пирсингом, увы, не дотянула.
Маячил нерест, начинался жор –
природы непреложное веленье…
2 Форс-мажор
В то утро бомж по кличке Форс-мажор
похожее почувствовал томленье.
Опорожнив флакошу натощак
и кинув снасти в драную кошёлку,
он на заре покинул свой чердак,
прервав осточертелую ночёвку.
На речке, будто фокусник (опля!),
извлёк он снасти, бороду огладил,
нашёл на льду чужого мотыля,
словил живца и жерлицу наладил…
3 Щука и Форс-мажор
Перед зимой двоих из «шевроле»
она, как лохов, сделала, однако
другой расклад – над лункой в феврале
согбенный бомж, голодный как собака.
Она, конечно, ведать не могла,
пескарика во рту переминая,
что в этот раз ей дама пик легла
к семёрке с тройкой, что игра – иная.
Он выждал пять мучительных секунд,
подсёк и взмок, добычу извлекая -
речное чудо-юдо в целый пуд
на льду плясало блёснами сверкая!
«Жратвы на месяц, если засолить,
да чтобы не прознали троглодиты!»...
Но чудо-юдо так хотело жить,
такие, падло, делало кульбиты,
что на какой-то миг у мужика
зашёл, должно быть, ум его за разум,
и, попинав пятнистую слегка,
он сбросил в прорубь чёртову заразу.
Она ходила долго подо льдом,
в чудесное спасение не веря…
А Форс-мажор, очухавшись с трудом,
махнул рукой: «Подумаешь, потеря!
Случалась в жизни побольней печаль,
бывали в жизни пострашней напасти.
Бог с ней, со щукой… Блёсен, бляха, жаль!
Зря, идиот, не выдернул из пасти…
Октябрь 2004
*********
ИЗ ПОСВЯЩЕНИЯ ГРИГОРИЮ ИЦИКСОНУ (1948 – 1982)
– Слушай, Гриша, рванём на рыбалку!
Рыбе, в общем, плевать на приманку,
но зато мы с тобой до утра
посидим у ночного костра.
Посидим, помолчим на природе
возле речки при тихой воде
о капризной (к бесклёвью) погоде,
о стихах, о любви, о народе,
о цензуре и прочей беде,
помолчим о Славко и о Пете –
разъединственных и дорогих,
и уже, под конец, на рассвете
помолчим о себе о самих...
Ну а если сазан на полпуда
к нашим донкам придёт натощак, –
покажу, кто я есмь и откуда,
и какой-растакой я рыбак!
*********
РЫБЬЯ ИСТОРИЯ
Хочешь я стану форелью? Хочешь останусь плотвой?
Господи, я Твоя рыба, Господи, иже еси…
Н. Ф.
У этой щуки было две блесны в капкане пасти.
Не клянчу милости у Бога…
В. А
.
Щука с плотвой подружились и, возмутив водоём,
грешные, лихо носились в старице мелкой вдвоём.
Вечно, наверное б, длилось счастье товаркам назло,
но половодье случилось, в реку обеих снесло.
Думали, дружба – порука… Но на судьбы вираже,
где та плотва, где та щука? Не повстречаться уже:
очень уж речка большая, да, на беду, вдоль реки,
в мыслях уху предвкушая, – средь камышей рыбаки.
К Богу, смиряя гордыню, с тихой молитвой спешу:
– Где б они ни были ныне, Ты помоги им, прошу,
чтобы друг друга смогли бы встретить, не зря на грехи.
Господи, се Твои рыбы – убереги от ухи…
24.05.2018
*********
ИЗ ЛЕОНИДА ТАЛАЛАЯ (1941 – 2012)
(с украинского)
* * *
Пчела к ромашке припадала,
На солнце нежилась змея.
Была роса. Трава стояла.
Стояло утро. Дым стоял.
Гулял малек под берегами.
Мой друг, отбросивши казан,
Вцепился в удочку руками
И закричал: – Сазан! Сазан!
Тянул его туда, где мельче,
И задыхался, и дрожал,
Как будто бы судьбу, не меньше,
На нитке тоненькой держал.
От крика эхо раскатилось,
Плясала рыбина в руках.
И радость пращура светилась
В его сверкающих глазах.
*********
УТОПЛЕННЫЙ ГОЛАВЛЬ
Стадо местных коров устроило на реке водопой в аккурат перед нашим приходом… Оно бы и ладно, жить-то всем надо, да вот беда – именно здесь мы с Алешкой вознамерились этой ночью порыбачить. Приткнуть же куда-либо палатку из-за обилия благоухающих жирных лепёшек было весьма проблематично. С большим трудом отыскалось всё же не удобренное бурёнками место. Ставлю палатку буквально в двух шагах от кромки воды и предупреждаю сына:
– Смотри, Алёха, ночью вылезешь подышать – не бултыхнись…
Алёше – пятнадцать. Он отлично учится, всерьёз занимается литературой и шахматами. Настырный характер помогает ему преуспевать в этих и других начинаниях. Мы с женой два года как в разводе, и, хотя она не препятствует нашему с ним общению, видеться с сыном удаётся нечасто. Посему каждая встреча – для нас праздник. С недавних пор стал я приобщать Алёшку к рыбалке. Это - первая для него ночная вылазка.
Обычно новичкам везёт, но в этот раз с клёвом как-то сразу не заладилось. Лишь в полночь на дальней донке вяло звякнул колокольчик. Идём к ней и извлекаем из реки небольшого, с ладонь, голавлика.
Сыну его жалко.
– Пап, давай отпустим, он же крохотный…
Во мне борются два начала: желание поощрить в чаде «чувства добрые» и суеверная боязнь, отпустив первую рыбу, накликать окончательное бесклёвье. Побеждает суеверие. Вручаю сыну улов и приказываю отнести его в садок. Сам же остаюсь сменить на донке наживку.
Алёша растворяется в темноте, и через мгновение раздается звук падающего тела, шорох прибрежного камыша и слабый всплеск.
Спешу к сыну и застаю его сидящим на корточках у воды. На лице – виноватая улыбка.
– Не волнуйся, всё в порядке, - говорит он. – Поскользнулся на лепёхе, чуть было не искупался, но обошлось! А вот голавлика утопил…
– Да ладно, с голавликом, – пусть плывёт…
Клёва всё нет и нет, и я отправляю Алешу спать. Он лезет в палатку, а я остаюсь бороться с непрухой: перебрасываю на разную глубину донки, мудрю с привадами…
Время идёт, на небо выкатывается полная луна, становится довольно светло, и вдруг я вижу, как из палатки выбирается заспанный сын, сладко тянется и со словами «пора бы уже и клёву начаться» делает несколько шагов вперёд!..
На этот раз всплеск раздается нешуточный, да и я не просто спешу, а вихрем несусь на помощь.
Юный купальщик - на берегу, я свирепо растираю его, голого, полотенцем и облачаю в запасные тёплые шмотки, благо, они на рыбалке всегда со мной. Алёшка отогрелся и уже не дрожит, но что будет потом?! Здоровья он не богатырского, а, как поётся в любимой мною песенке, «скоро осень, за окнами август». Ночи стоят холодные, для купаний мало подходящие…
– Это я во всём виноват, я! – терзаю себя. – Мало, что палатку по-дурацки поставил, так ещё и накаркал: «Смотри, не бултыхнись, смотри, не бултыхнись»!..
В ответ на моё самобичевание раздаётся Алёшкин смех.
– Ты чего? – удивляюсь я.
– Ничего, пап, ничего, ты здесь не при чём. Это меня Бог наказал. За враньё.
– За враньё?
– Ну да… Я ведь голавля не упустил, а отпустил… Специально. А чтоб
ты меня не ругал, притворился, что чуть не упал в реку. Теперь вот свалился взаправду. Ты, пап, на меня не сердись, ладно?
Я смотрю на него так, будто вижу впервые. И не сержусь. Ни капли.
*********
УТКА В ВИНЕ
В селе Раздольное, метрах в трёхстах от того места, где Волноваха впадает в Кальмиус, есть мост. Не тот хлипкий подвесной, что рядом со слиянием, а добротное инженерное сооружение, на котором могут свободно разъехаться, если, конечно, захотят, даже трактор с грузовиком. Нас с поэтом Петей Захаровым этот мост интересует не с точки зрения его пропускной способности, а по причине большого скопления под ним щуки. Побегав по двум рекам, мы в конце рыбалки обязательно его навещаем.
Тот слишком ясный для блеснения осенний день выдался на редкость неудачным. Не помог и мост – наша обычная палочка-выручалочка. Уже стемнело, и пора было уходить, когда заметили мы на воде странную утку. Отбившись от стаи, плывущей вверх по течению к себе домой, она неестественно вращала головой, била крыльями, заваливалась то на один бок, то на другой, а потом вообще затихла, и река понесла её мимо нас, прямо в густой камыш на противоположном берегу.
– Наверное, СПИД, - плоско каламбурю я, намекая на известную болезнь и одновременно на сонное уткино состояние.
– Не-а, подавилась чем-то, – возражает Петя и, прикрыв глаза, начинает что-то бормотать. На него находит стих:
– Щука – это рыба, утка – это мясо, щуку не поймали, утка приплыла, ночь уже спустилась – нас никто не видит, если и увидят – мы здесь не при чём: утка чуть живая, может, и подохла – так зачем напрасно пропадать добру…
В моём организме есть безошибочный индикатор прекрасного. Стоит мне услышать нетленные строки, как я тут же покрываюсь мурашками. Весь в мурашках я бегу за Петей по мосту на тот берег. Отыскав в камышах агонизирующую утку, мы несём трофей к Пете домой: его новая пассия живёт в минуте ходьбы. При виде несчастной птицы пассия подбоченивается и орёт дурным голосом:
– Вы что, идиоты, - уток красть?! Хозяин узнает – пристрелит на фиг!
Услышав от нас, в чём дело, она умолкает, но тут же предъявляет ультиматум:
– Утку приготовлю, а резать её – дело мужское.
Петя, к которому обращена эта речь и у которого два привода и одна судимость за нетрезвое хулиганство, делает постную рожу и, глядя на меня, заявляет:
– Лично я с детства крови боюсь. «Идиосинкразия» называется…
«Ну парочка, думаю, нашли себе резника!» Но, зная, что еды в этом доме шаром покати, говорю совсем другое:
– Давайте нож, только острый!
Утка – практически труп, я перерезаю ей горло, и что-то глухо шмякается в тазик. Черешня величиной с грецкий орех!
– Я же говорил, подавилась! – радуется своей правоте Петя, а хозяйка уносит тушку в летнюю кухню. Вскоре оттуда доносится её удивлённый возглас:
– Ой, ребята, идите скорее, чудо покажу!
Пропускаю Петю вперёд (кто знает, что там у этой бабы за чудо!), захожу в кухню и вижу: пищевод птицы буквально забит здоровенными, одна к одной, черешнями.
Что-то в этом зрелище настораживает. Черешня в ноябре…
Меня осеняет:
– Не подавилась она, - говорю, – не подавилась. Опьянела! Кто-то компот забродивший выбросил, она пьяной черешни и нажралась!
– Вот пьянь подзаборная, – изрекает пассия и при этом почему-то смотрит на Петю…
После чего я делаю второе за вечер открытие: скоро-скоро в стихах моего друга опять зазвучит тема неизбывной разлуки, гордого одиночества и вечного, труднообъяснимого женского коварства.
*********
РЫБАЛКА – ЭТО СВЯТОЕ
Как-то поэт Петя Захаров ловил рыбу возле водокачки. Рядом с ним разбросал свои донки местный рыбак Савва. У Пети, которого я, хотя и с трудом, но научил рыбачить, снасти катушечные, леска тоненькая, крючки крохотные. А у Саввы леска – с верёвку, крючки – в ладонь. При хорошем клёве рыба-дура и на такие берёт, но где ж его взять, хороший-то клёв! Вот Петя нет-нет да и вытащит рыбку, а у Саввы – ничего…
Отошёл Савва на минутку насос выключить (он качает воду из Кальмиуса на колхозное поле, а заодно и на свой, разбитый у водокачки и засаженный картошкой, огород).
В Саввино отсутствие у Пети клюёт здоровенный сазан. Петя счастливо извлекает добычу из реки, но при этом безбожно перепутываются Саввины макушатники.
Тот возвращается, видит Петин улов, свои осквернённые снасти, и страшное подозрение заползает в его душу.
– Петя, говорит он, – это у меня клюнуло. Ты вытащил, Петя, мою рыбу!
– Офонарел, что ли! – взвивается Петя. – Да на твои донки может клюнуть только коряга, да и то с горя!
– Нет, Петя, – гнёт своё Савва, – это моя рыба. Не буду, Петя, больше с тобой рыбачить…
Он вытаскивает из реки свои кошмарные снасти и уходит.
Петя остаётся.
Он обижен и чуть не плачет. Только что его, по сути, обвинили в воровстве. Его, Петю Захарова, для которого, все знают, рыбалка – это святое. Он скорее умрёт, чем тронет чужое, будь то удочка, рыба или даже «Завтрак туриста». У Пети на сей счёт строгие принципы, суеверия и табу.
Единственное, что утешает Петю, так это то, что его рыбацкие принципы не распространяются на всё остальное. На Саввину картошку, например…
*********
БОЛЬШАЯ РЫБА
Большая рыба, по идее, ловиться не должна… Во-первых, она в летах и, значит, умна, опытна, осторожна. Во-вторых, неимоверно сильна и, даже попав по ошибке на крючок, как правило, легко рвёт хлипкий, не рассчитанный на неё поводок. Конечно, тут важную роль играет квалификация рыбака, но тенденция именно такова. За тридцать лет, что я рыбачу, у меня сошло с крючка немало крупняка, и лишь три сазана весом от шести до девяти килограммов вошли в мой актив…
На Кальмиусе я знал местечко, где во время жора клевали довольно приличные экземпляры.
В тот раз я приехал на рыбалку не один. Со мной – сотрудница Аля. У нас намечается роман, но отношения завязли на стадии, когда люди упорно говорят друг другу «Вы»… На работе у меня репутация серьёзного, интеллигентного человека, которую я по мере сил поддерживаю. Сотрудники наслышаны и о моём хобби, но в деле меня никто из них не видел. Аля для меня больше, чем сотрудница, и мне ужасно хочется блеснуть перед ней рыбацкой удалью. А как блеснёшь без крупной рыбы? Я так её жду, что не явиться она просто не может…
Клёв начался, как всегда, неожиданно. Прикреплённая к колышку катушка дико заверещала, и почти все сто метров лески пришлось отдать рыбине, прежде чем удаётся её остановить. Действую строго по правилам: осторожно выбираю из воды леску, попускаю её при малейших рывках. Но при этом волнуюсь страшенно. Ещё бы! Мало того, что рыба большая клюнула, так ещё и за моими потугами наблюдает женщина, в которую я влюблен. На крючке между тем, судя по характерным зигзагам и мощным потяжкам, разгуливает огромный амур. Рыба эта, не в пример сазану, - неутомимый боец. Часами может она бороться с рыбаком за свою жизнь и частенько выходит победителем. Пару-тройку белых амуров весом до полпуда упустил до этого и я.
Хотя расстояние между мной и рыбой всё время сокращается, проходит не меньше получаса, прежде чем я прошу Алю подать подсак… Беру его в руки и совершаю серьёзную ошибку: вместо того, чтобы, стоя на берегу, окончательно утомить рыбину и спокойно извлечь её из воды, спускаюсь в речку, где солнечные блики слепят глаза, а сильное течение бьёт по ногам, делая меня слабым и неловким. Словно почувствовав мою промашку, амур всплывает, разворачивается и торпедой несётся прямо на меня. Я успеваю увидеть бревноподобное метровое, если не больше, тело, прикинуть вес рыбины (килограммов пятнадцать, не меньше!), разглядеть вблизи её характерный, как бы улыбающийся рот «до ушей» и даже заметить, что сидит амур на коротком поводке, а длинный свободно болтается рядом. Рыбина проносится мимо, оказывается у меня за спиной, я на секунду теряю её из виду и вдруг обнаруживаю прямо перед собой! От неожиданности бездарно, будто первый раз в жизни, пытаюсь взять рыбу, конечно же, промахиваюсь, и при этом свободный крючок намертво впивается в сетчатую мотню подсака… Это – всё! Главное преимущество рыбака в борьбе с добычей – возможность и умение попустить снасть при рывке. После того, как второй крючок засел в подсаке, я этого преимущества лишился. Теперь рыбе достаточно небольшого усилия, чтобы поводку, на котором она сидит, пришёл каюк. Амур это понимает не хуже моего. Одарив меня на прощанье своей восточной ухмылкой, он делает рывок!
…Я осознаю мир и себя в нём не сразу и как-то по частям.
Вот – я, стоящий в воде с безжизненной леской в одной руке и подсаком – в другой.
Вот – речка, в глубины которой только что слиняла моя добыча.
Вот - Аля на берегу с каким-то изумлённо-изменённым лицом.
Вот – мой яростный, исступлённый вопль, которым я последними словами крою и себя самого, и рыбу, и речку, и всю мою (мать её так!) несуразную жизнь!!!
Не раз ещё потом у меня уходила крупная рыба, но такого отчаяния я не испытывал больше никогда.
Вот, собственно, и всё. Да, чуть не забыл. После моего высокоинтеллигентного речного монолога, мы как-то легко, без брудершафтов, перешли с моей будущей женой на «ты»…
*********