Владимир Авцен

ЛЮБОВЬ МОЛОДЕЕТ

Любовь молодеет с каждым днем.

Мне было шесть лет, когда по причине моего слабого здоровья и послевоенной бескормицы родители запихнули меня на все лето в пионерский лагерь. Там, в Святогорске, я увидел ее – тоненькую, черноволосую, очень нарядную и необыкновенно красивую девочку из другого отряда.

Звали ее Лена. При встрече с ней я заливался краской стыда и восторга, хотелось петь и плакать одновременно, звук ее голоса вызывал во мне трепет, прикосновение к смуглой руке ввергало в состояние полуобморочного блаженства. Мы одинаково остро ненавидели лагерные мероприятия – они растаскивали нас по разным углам обширной территории, посягали на наше с ней время.

На экраны как раз вышел фильм про любовь «Кнопка и Антон», и после его показа в пионерлагере к нам с Леной прилепилась кличка взрослых героев картины. Это как-то по-особому волновало…

Мы были неразлучны неделю, а потом она мне изменила – стала дружить с мальчиком из своего отряда. Он выглядел старше, ухоженнее и, наверное, привлекательнее меня.

Ни разу за три месяца я не пытался объясниться с Кнопкой или с ее новым Антоном. С моей застенчивостью и слабосильностью из этого все равно ничего хорошего бы не вышло. Мне стали нравиться лагерные мероприятия – они давали возможность целыми днями не видеться с Леной. Но ночами, когда все в отряде спали, я хлюпал носом в подушку и сочинял в уме бесконечные монологи, полные нежности и страсти. Боже, как я любил, как ревновал!

Когда много лет спустя я прочел Шекспира, то страдания Ромео и Джульетты показались мне бледным слепком моей детской трагедии, а чернокожий ревнивец с его нездоровым фетишизмом («платок, где мой платок?!») – попросту смешным…

Но любовь молодеет…

Моей дочери Бориславе, или, как мы ее зовем, Славочке, три года, а она уже дважды влюблялась.

Вначале – в сказочного Принца, который долгое время был главным незримым участником Славкиных игр и грез. Пока не появился Эдик!

Этот обаятельный тридцатилетний холостяк пришел к нам в дом, когда у меня сместился позвонок – Эдик знает толк в мануалке. При виде его Славка изобразила обморок, упала на пол и принялась долго и нарочито хохотать.

С этой минуты Принц был забыт. Целыми днями мы слышали от играющей со своими куклами Славки:

– Эдик сказал, Эдик разрешил, Эдик запретил…

Настал день, когда Славка обратилась ко мне:

– Папа, у мамы спинка болит!

Жена в недоумении, но дочка вносит ясность:

– Надо Эдика. Маме спинку полечить!..

Он пришел. «Обморок» и хохот повторились, и Эдик сказал:

– Славочка, я буду ждать тебя пятнадцать лет. Потом мы поженимся. Хорошо?

Кандидатура в Эдиковы жены потупилась, ничего не ответила и, покраснев, убежала в другую комнату. А вечером, сидя за видеоигрой, заявила:

– Я за Эдика замуж не пойду. Я выйду замуж за Принца!

– Почему?

– Принц хороший. У него много картриджей, а у Эдика нет. Принц будет со мной всегда играть…

Нам сделалось обидно за Эдика:

– Смотри какая! Да может ты Принцу и не нужна вовсе? Ну вот скажи: для чего ты Принцу?

Славочка, не задумываясь:

– Я буду его целовать и спать с ним!

Увы, любовь не просто молодеет. Прямо на глазах она становится все прагматичнее, циничнее и даже, страшно сказать, эротичнее!

*******

ТРЕУГОЛЬНИК

Мир тесен и полон неслучайных случайностей.

Неожиданные, невероятные совпадения преследуют меня всю жизнь.

Мне двадцать лет,

Я давно и безнадежно влюблен. В женщину старше меня. Она тоже безнадежно влюблена. В мужчину старше ее.

Он – медик, доцент недавно оконченного ею мединститута, автор талантливых работ, незаурядная личность.

Алла страдает от неразделенной любви (у него семья), ей жалко этого прекрасного человека, которого не ценит и не понимает жена.

Алла – тонкая, ранимая натура. Поэтому она с легкостью ранит меня рассказами о своей любви. Но я прихожу к ней, сажусь напротив, безропотно внимаю ее исповедям, мазохистски упиваюсь причиняемой мне болью и еще нестерпимее, еще исступленнее люблю...

Не знаю, как долго бы длилась эта пытка, если бы на горизонте не появилось новое лицо.

– Я хочу познакомить тебя с Яшей, – как-то сказала мне Алла. – Он – незаурядная личность и прекрасный человек!

Все чаще и чаще слышу я это имя вкупе с эпитетами «удивительный», «замечательный», узнаю, что Яша – журналист, автор талантливых статей, что он расстался с женой, которая его не ценила и не понимала.

Вскоре мы знакомимся.

Яша – Аллин ровесник, коротышка и Мистер Всезнайка. Когда мы остаемся с глазу на глаз, он упорно молчит, но в присутствии Аллы язвит, пылит, распускает хвост и наскакивает, наскакивает петушком...

Он мне не нравится, чего не скажешь об Алле.

На свадьбу меня приглашают вместе со старшей сестрой, с которой мы были в ту пору неразлучны. Событие отмечалось в доме Яшиных родителей, живших в старой части города на одной из «линий». Поспрашивав прохожих, мы находим дом, переступаем порог и слышим удивленный возглас пожилой еврейки

   –Яша! А что здесь делают Мишины дети?

   Жених непонимающе разводит руками, а его, как потом оказалось, тетя продолжает допрос:

• Вы Мишины дети или не Мишины?
• Мишины, – тоже ничего не понимая, признаемся мы.
• Идиёты, – подводит итог любознательная тетя. – Вы же с Яшей – троюродные брат и сестра!..

Мой троюродный братец довольно скоро отравит жизнь моей первой любви, не раз потом будет попадаться мне на глаза, но это уже никакая не случайность, а, скорее, дурная закономерность, и, значит, говорить тут более не о чем...

*******

ХЕВРАЛЬ

В юности проходил я практику в каком-то волновахском селе. Разместили нас на постой в деревенской хате. Дед попивал, а бабка ругалась. «Хевраль проклятый, – распекала она мужа, – чистый хевраль». Этот «хевраль» был мне загадочен и непонятен. Я долго стеснялся, потом все-таки спросил:

– Бабушка, а что это за хевраль такой, а?

– Хевраль, – удивилась старушка, – дак хевраль, он и есть хевраль, чего непонятного?

Потом, видя мою полную тупость, пояснила:

– Ну месяц такой – хевраль. У ём дней не хватает. Вот и говорят про таких, как мой, – хевраль!

И, горестно вздохнув, закончила:

– Хевраль, сыночек, истинный хевраль…

 *******

ПАРАДОКС

Моей жене не нравится моя проза. Точнее, что я ее пишу. Еще точнее, что я ее читаю. Ей.

– Когда ты сочинял стихи, – вздыхает жена, – было легче. Они – короткие…

Мою жену раздражает моя Муза. Точнее, ее облик. Еще точнее, каким она его видит.

– Ночами ты пишешь, днями печатаешь, – ворчит жена. – терпеть не могу эту сисястую, задастую бабу с копытами!

– Копыта у Пегаса, – уточняю я. – Или она у тебя кентаврица?

Мою жену беленит моя книга. Точнее, что я хочу ее издать. Еще точнее, как я хочу это сделать.

– Нужно занять много денег и выпустить книгу за свой счет, а когда она раскупится – раздать долги, – фантазирую я.

– У людей нет на хлеб, видели они твою книгу, не скажу, где! – заводится жена. – Не вернем долги, отберут квартиру, умрем под забором.

– А я стану давать платные концерты и на них вдобавок торговать книгой, – упираюсь я.

– На том концерте, – закипает жена, – ты будешь единственный зритель и потратишь последнюю гривну, чтобы послушать самого себя!

– Ну тогда я найду спонсора, – не сдаюсь я.

– Если бы я не была такой дурой, – плачет жена, – то давно бы уже нашла спонсора. Себе.

Моя жена, как все на свете жены, недовольна мужем. Точнее, своею судьбой. Еще точнее, всей этой нескладной-неладной жизнью. Но она ходит на работу, готовит еду, стирает белье, растит детей, а ночами, выставив за дверь ненавистную кентаврицу, обнимает меня и шепчет совсем другие, не дневные, известные только нам двоим слова…

Моя жена много чего не любит во мне. Она любит меня.

Такой вот парадокс.

*******

И ТУТ Я ЕМУ ПОВЕРИЛ

Понадобилось мне как-то отвезти в Краматорск бухту бумаги. Как только нанятый мною «зилок» тронулся с места, водитель Вася, молодой, разбитной крепыш, открыл рот и уже не закрывал его до конца пути. Оказался он отчаянным балагуром и всю дорогу травил байки. Главным героем историй был, разумеется, он сам, а основной темой – женщины.

– Сейчас что, вот раньше было… – с тихой грустью по ушедшим временам говорит Вася. – Каждый год посылали нас с напарником на Западную Украину убирать картошку. Привезем туда левую машину угля, продадим – денег навалом, самогона море. Днем картошку возим, а вечером умоемся, побреемся – и на танцы! А там – девочки-западняночки…

Вася жмурится, на секунду умолкает, а потом выдает такие подробности… Если в двух словах, то, как только в тамошний колхоз приезжали наши донецкие парни, все местные красотки независимо от возраста и социального статуса приходили в экстаз!

– За два месяца, – хвалится Вася, – мы с другом успевали ублажить полсела. У баб из-за нас ссоры, драки, а мы с ним, как коты в чулане…

Я слушаю этого Казанову и Дон Жуана в одном лице, не верю ни единому слову и время от времени задаю, как мне кажется, коварные вопросы.

– А что, Вася, – интересуюсь я, – там своих мужиков вообще не было или хоть изредка попадались?

– Та, – отмахивается Казанова и Дон Жуан, – они же все алкаши, на это дело у них сил нету.

– Что, неужели пьют больше нас?!

– Ну ты спросил! Ведрами! Мы с корешем на их фоне – трезвенники.

– Ну ладно, – захожу я с другого бока. – А как эти слабаки-алкаши смотрели на ваши забавы? Небось, били?

– Они?! Нас?! Да мы с дружбаном целого села стоим! Раз человек двадцать с ножами на разборку пришли. Так мы ножи поотбирали, рожи им начистили – больше не лезли!

Ну прямо не Вася, а Попович с Добрыней и Муромцем в придачу!

– А однажды, – говорит Вася, – поехали мы с другом во Львов…

Он опять жмурится, и мне становится страшно за все совершеннолетнее львовское народонаселение.

– Зашли мы в кафе, – продолжает Вася, – врезали по бутылке водяры и поперлись в центр. А там, на площади, тьма народу – памятник Ленину на землю валят. Заправляют всем какие-то бугаи с повязками на руке.

По-трезвому Ленин этот нам и даром не сдался, а тут обида за вождя взяла! Ломимся мы с напарником к памятнику и кричим: «Козлы поганые! Какого рожна вы нашего Ленина рушите? Он вам что, в ваш хохляцкий борщ насрал?!»

Вася потягивается, лицо его озаряет блаженная улыбка, он качает из стороны в сторону головой и со счастливым восторгом в голосе произносит:

– Ка-а-ак они нас би-и-или!..

И тут я ему поверил. Ему и всем его прежним немыслимым, невозможным, невероятным историям.

*******

МУРКИН СЕКРЕТ

Мишка привел ее с улицы и сделал любимой женой.

Мишка – мордастый черный кот, хозяин и повелитель кошачьего гарема, разместившегося в доме моей тещи, большой любительницы кошек.

На первых порах поселил он Мурку в летнюю кухню, а когда у нее появилось потомство, перевел в дом. С этой минуты Мишка и думать забыл о других обитательницах гарема.

Понимай мы кошачий язык, наверняка бы услышали обиженный ропот Муркиных соперниц:

– И что он в ней нашел? Ни кожи, ни рожи. Наверное…

И далее – на ушко, с гримасками, с ухмылками, с много­значительными подмигиваниями…

Чем взяла нашего Мишку Мурка – известно ей одной, но трогательный этот союз длился не один год. Держались они всегда рядом, вместе ели, вместе гуляли, вместе охотились на огородную живность – кузнечиков да медведок.

Домашние, глядя на эту идиллию, посмеивались и приводили любящую парочку в пример друг другу – вот, мол, учитесь, не то, что мы, люди…

И вот однажды на наших глазах Мишкина и Муркина любовь подверглась серьезному испытанию.

Греются они на грядке под весенним солнышком, ниоткуда не ждут беды. Вдруг сквозь штакетник соседского забора просачивается молоденькая кошка. Было в этой красотке нечто, от чего дремавший и, казалось, ко всему равнодушный Мишка встрепенулся, сладко потянулся и, воровато оглянувшись на спящую супругу, направился к юной особе. Они прошлись, касаясь друг дружки, вдоль забора, о чем-то «перемолвились» и… Никакого «и», однако, не последовало, ибо, почуяв неладное, проснулась Мурка. Молнией метнулась она к забору, со злобным шипом влепила затрещину совратительнице, оплеуху – мужу, и все быстренько стало на свои места. Незванная гостья испарилась, Мишка улегся на грядку, его законная жена – рядом. Куснув нашкодившего муженька, кошка о чем-то энергично замурлыкала.

В переводе с кошачьего это могло означать:

– Дурашка… Старая супруга – лучше, чем подруга. Любовь  –вечна, связь – коротка. Мурка – это звучит гордо!..

А может, и совсем другое:

– Котяра! Еще раз увижу – уши оборву!

Кто их поймет, этих Мурок...

*******

СЧАСТЛИВЫЕ

Густой, мелкий дождь. Серое небо. Под стать настроение. Выхожу, тем не менее, на прогулку. На дороге редкие машины, на тропинке в парке, кроме меня, прямо по курсу одинокая девушка. Впрочем, не одинокая – с пинчером. Вспомнил поговорку про плохую погоду, в которую хороший хозяин собаку на улицу не выгонит, и переиначил её: в такую погоду хорошая собака хозяйку на улицу не вытащит; эта – вытащила… 

Пинчер что-то азартно роет внизу пригорка, земля летит из-под его лап. «Наверное, – думаю, – нашёл чью-то нору и пытается добыть её обитателя». Но нет, то, что он извлёк из норы и с чем в зубах с чувством победителя взлетает наверх, ни на что живое не похоже. Мячик! Обыкновенный, от большого тенниса. Вручает его девушке. Та что-то нежное шепчет пинчеру на ухо и вновь бросает игрушку. Пинчер с бешеной скоростью мчится за мячом, хватает, не докатившийся, в зубы и с видом победителя несётся к хозяйке... 

Притормаживаю, застываю в сторонке, дабы не нарушить эту любовную идиллию.

Бросок мяча хозяйкой – рывок собаки, бросок – рывок, бросок – рывок. Вниз – вверх, вниз – вверх… Счастливые! 

Дождался, пока эти двое наигрались и ушли. Двинулся дальше. Счастливый…

12.05.2016 – 27.11.2016

*******

НЕ КАК У ЛЮДЕЙ

 После очередной тяжёлой ссоры с женой отлёживаюсь в селе на даче у друзей. Просыпаюсь от громкого воркованья горлиц.

Голубь на высоченной ели за моим окном – томно:
– Рукукýкуку, рукукýкуку, рукукýкуку! Рук?
– Я люблю тебя, я хочу тебя, я лечу к тебе! А?
Голубка на соседнем разлапистом дубе – строптиво:
– Рукýку, Рукýку, Рукýку! Рук!..
– Неправда, не верю, не надо! Вот!
Голубь на высоченной ели за моим окном – томно:
– Рукукýкуку, рукукýкуку, рукукýкуку! Рук?
– Я люблю тебя, я хочу тебя, я лечу к тебе! А?
Голубка на соседнем разлапистом дубе – строптиво:
– Рукýку, Рукýку, Рукýку! Рук!..
 – Неправда, не верю, не надо! Вот!

Диалог этот длится и длится, кажется, ему не будет конца, но после очередного отказа строптивицы в разговор вмешивается возмущённая ворона:
 

– Кырр-а, кырр-а, кырр-а!!!
– Ты зря, ты зря, ты зря!!!
Голубка раздумчиво:
Ру-ук?..
Ну-у?..
Ворона:
– Кырр-а, кырр-а, кырр-а!!!
– Ты зря, ты зря, ты зря!!!
Голубка смиренно:
– Рукýку, рукýку, рукýку. Рук...
– Ну ладно, ну верю, согласна. Да...
Голубь блаженно:
– Рукý, рукý, рукý. Рук...
– Ну вот, ну вот, ну вот. Вот...
 И перелетает к горлице на дуб.

 Звоню жене:

– Доброе утро! Рукукýкуку, рукукýкуку, рукукýкуку! Рук?
– Чего-чего?! Совсем спятил? – взвивается она.
– Кыр-а, кыр-а, кыр-а!!! – вмешивается ворона.
– Ты права, милая, – соглашаюсь я.
– С каких это пор я милая?! – интересуется жена.
– Да эт не тебе. Есть тут одна мудрая особа...
– Вот и целуйся со своей особой! – бросает трубку жена.
– Кыр-а, кыр-а, кыр-а!!! – комментирует ворона.
– Да, вещунья. Это тебе не горлиц мирить... – вздыхаю я. И отправляюсь поливать дачные цветы. Хоть кому-то от меня какая-то польза.

*******

КРАЙНОСТИ

Семит говорит: «Мы против смешанных браков».

Антисемит говорит: «Мы против смешанных браков».

Ну просто в один голос, ну прямо слово в слово! А ведь не любят друг друга…

Друг друга любят те, что смешиваются. Любят – и смешиваются, смешиваются – и любят…

От любви рождаются дети. От нелюбви – крайности. А крайности, как мы только что видели, сходятся. И это плохо. Особенно для тех, на ком они сходятся.

*******

ПАРАЛЛЕЛЬНЫЕ МИРЫ

Давным-давно беспородный студент Литинститута Додик охмурил студентку МГИМО, генеральскую дочь Дарью, и, когда она, как водится, забеременела, решил, что пришло время свататься. На генеральской даче под Смоленском влюбленные объявились вместе с папой Додика. Пока молодые накрывали на стол, мужчины обменялись нашим обычным «а вы что?», «а вы где?», и неожиданно выяснилась прелюбопытная деталь: отец Даши участвовал в присоединении к СССР западных районов Украины и первым вошел со своими танкистами в городок, где на тот момент жил и портняжил Додиков папа!

Сидят визави типичный русак и местечковый еврей, беседуют: – Помню, когда мы вас освобождали… – Да, когда вы нас оккупировали… – Население встречало нас цветами… – Мы сутки от вас прятались в подвалах… – За эту операцию меня награждал лично товарищ Сталин!… – Да-а-а, Сталин… Конечно… Большой был бандит!..

После таких папиных слов генерал каменеет лицом и надолго умолкает.

Две параллельные прямые, как прозорливо предупреждал один древний грек, никогда не могут пересечься в евклидовом пространстве.

– А что это мы все говорим и говорим? – с чисто женской логикой прерывает гробовое молчание будущая дипломат. – Выпьем за знакомство!

Пьют за знакомство, за счастье молодых, за мир во всем мире, беседа возобновляется и тихо утекает в безопасное русло разговоров о погоде, покойных женах, болезнях и неотвратимой, как смерть, старости.

После очередной рюмки отец Даши восклицает:

– А давай-ка, сват, на брудершафт!

Сваты переплетают руки, пьют, целуются, и строгий геометр Евклид где-то там в нескончаемом Аиде с тревогой взирает на то, как две параллельные прямые вопреки его учению провисают и начинают медленно сближаться.

– Ты знаешь, сват, мне твой сын сразу понравился…

– А твоя дочь – вообще что-то особенное…

– Хорошо, что они вместе, сват...

– Да, чтоб они так жили…

– Перед смертью, сват, внуков понянчим…

– Да разве ж кто против?..

– Давай за них выпьем, сват…

– За них, сват, и за нас…

– За нас и за них…

– За них и за нас…

Глядя на прикорнувших за столом стариков, Додик обнимает Дашу за ее пока еще стройную талию и увлекает в дальнюю комнату, где уже в полное посрамление Евклиду две параллельные прямые, дрожа и вибрируя от счастья, окончательно сходятся в одной точке…

*******